Vita sine libertate, nihil.
Когда я только что сидела подле Вас на этой бродяжьей скамейке — больше в отдалении, чем рядом, — моя душа исходила нежностью, мне хотелось поднести Вашу руку к моим губам и держать ее так долго-долго...
Скамья покинутая,Скамья бродяжья...

Я могу без Вас. Я ни девочка, ни женщина, я обхожусь без кукол и без мужчин. Я могу без всего. Но, быть может, впервые я хотела этого не мочь.
Возможно, Вы скажете мне: “Мне нечего делать с Вами — такой (слабой, как все прочие, и гораздо менее красивой)”. В таком случае: пусть будет так! Но только пусть между нами не будет одного: обмана.

Я так хотела бы — таких слов от Вас, которых никогда Вам не назову. Чувство: ничего не опережать, обострить внимание (собрать все силы), замереть, чтобы услышать Вашу жизнь (рождение?). Любовь — это всего лишь большое ухо (мне хочется сказать — слух рыбы), потому-то она и слепа: ничего не видеть (знать), чтобы все слышать (понимать). Длинные, длинные, длинные уши любви!

Мне было бы интересно знать: чем Вы слушаете Бетховена? Не внушайте мне, будто Вы его не любите. Я боюсь слишком окончательной трещины, ибо бетховенское “через страдания — к радости” — мое первое и последнее слово на земле — и на не-земле!

Любить то, что тепло, гладко и мягко, — невелика заслуга! Лучше уж было бы оставаться в утробе матери.

Вы не любите (не хотите) Бетховена и отступаете перед Микеланджело — пусть это будет Вашей силой, а не слабостью, отрицание знанием, а не обоими закрытыми глазами и закупоренными ушами — бедный страус в сей пустыне, именуемой — наслаждение!

Я непременно хочу в какой-нибудь день увидеть тебя спящим — день, который был бы ночью, — иначе это (жажда тебя, спящего. Спящего красавца) будет меня преследовать до самого моего последнего часа.
Поцелуй за меня мою вторую жажду.

Пока еще мне Вас не недостает, но я знаю, еще три дня — и мне Вас будет недоставать. (У меня свой хронометр отсутствий.) И потом Вы у себя дома, слишком думать о Вас означало бы заставить и Вас подумать обо мне, то есть вдохнуть в Вас свежего воздуха, дать Вам свободу. А я против всякого насилия, даже освободительного.
Но если Вы все-таки думаете обо мне по своей воле, знайте, что Вы меня ниоткуда не уводите, что я уже уведена отовсюду и от самой себя — к единственному, к чему не дойду никогда. (Какое малодушие говорить Вам об этом!) И, чтобы быть совсем точной, чтобы не обременять Вас даже тенью ответственности: я рождена уведенной!

Жить — это неудачно кроить и беспрестанно латать, — и ничто не держится (ничто не держит меня, не за что держаться, — простите мне эту печальную, суровую игру слов).
Когда я пытаюсь жить, я чувствую себя бедной маленькой швейкой, которая никогда не может сделать красивую вещь, которая только и делает, что портит и ранит себя, и которая, отбросив все: ножницы, материю, нитки, — принимается петь. У окна, за которым бесконечно идет дождь.


Все тот же Вы, который никогда не приходит к той самой мне, всё ждущей его.

Милый! В сторону всякие ласковости, любезности, нежности, уменьшительности, уничижительности, — Вы дороги мне. Но — мне просто нечем больше дышать с Вами.

Вы узнаете меня?
—Нет.
—Вглядитесь хорошенько. Возможно ли, чтобы костюм так меня изменил?
(Я “хорошенько вглядываюсь”.)
—Неужели вы и впрямь меня не узнаете? (В голосе, сперва радостном, начинают проскальзывать интонации уязвленного самолюбия.)
Я, робко:
—Да, да; сейчас мне кажется, что я действительно видела вас, может быть, когда-нибудь где-то... Скорее слышала... мне кажется, что ваш голос мне... (Он все смотрит.) Нет, нет, решительно я вас вижу впервые!
Кругом смех, полувосхищенный, полуудивленный, восклицания и за всем этим шумом — четко:
—Такой-то.
—Вы? Боже! Простите меня, ради Бога, но я так плохо вижу, и у меня плохая зрительная память, и мы так давно не виделись, и тогда у вас были усы.
—Усы, у меня? Да я никогда в жизни не носил усов!
—Быть того не может. Я очень хорошо помню: маленькие, щеточкой усики.
...Удаляется, уязвленный.

Если Вы не забыли меня, как я забыла Вас, то лишь оттого, что Вы никогда не болели мною так, как я болела Вами. Если Вы меня не забыли абсолютно, — это оттого, что в Вас ничто не может быть абсолютным, даже безразличие. Я кончила тем, что не узнала Вас, Вы же никогда и не начинали узнавать меня. Если я кончила тем, что предала Вас забвению, то в Вас никогда не было меня настолько, чтобы Вы могли забыть меня. Что значит забыть кого-то? Это значит забыть, что мы страдали им.
Для того чтобы я, еще вчера не знавшая ничего другого, кроме Вас, могла сегодня не узнать Вас, нужно было именно, чтобы вчера я не знала ничего другого, кроме Вас.

Вы хотите знать этому имя, которое я пока еще не знаю? Любовь? Нет. Дружба? Тоже нет, но совсем близко: душа. Раненная во мне и во всех других женщинах душа. Раненная Вами и всеми другими мужчинами, вечно ранимая, вечно возрождающаяся и в конце концов — неуязвимая.
Неизлечимая неуязвимость.
Это она мстит, покинув Вас, в ком она обитала и кого обнимала собою...
Марина Цветаева "Флорентийские ночи", роман в письмах

Я не человек эманации. Я не как Солнце, которое, отдавая свет и тепло, продолжает быть не менее ярким и не менее горячим. Я уж точно не являюсь неисчерпаемым ресурсом. Да, иногда я чувствую в себе глубину (в основном она заключается в отрицании мелкого - и это отнюдь не достижение), но она обманчива. Обманчивая глубина, как омут. Омут. Тихий омут. Вот и всё! А что на сомом деле? Что настоящее? Пустота, глубинная черствость, духовная скупость, мелочность - вот настоящее. Я не светлый человек, не ангельское подобие. Я не человек эманации. Мои ресурсы исчерпаемы. "Спасибо" тебе! От них теперь мало что осталось! Ты почти истребил меня! Меня не хватит на других. Слишком мало осталось. Сегодня прошло ровно 3 месяца с нашей последней встречи. Только швы на заштопанном сердце вдруг разошлись: оно кровоточит. Какой же ты плохой, жестокий! Что меня в тебе удерживает? Что заставляет иногда вспоминать о тебе? Я как всегда совру: " У тебя до сих пор мои сережки! Не хочу, чтобы ты их оставил на память. Или твоя мама". Ну и что, сережки? Безделица! Не это заставляет меня вспоминать о тебе! Я просто хочу быть с тобой! Я хочу быть с тобой! Но твоё имя давно стало другим, глаза навсегда потеряли свой цвет. (для меня ты уже мертв, для других - жив. Даже более чем. Сколько их было у тебе после меня?) Ты не тот, кто нужен мне. Но как мне избавиться от тебя? Удалить, стереть, задушить сердце? Но я хочу быть с тобой! Я хочу быть с тобой! В комнате с видом на огни, с верою в любовь.
Меня спасет отчаившийся человек. Такой, как я. Пытающийся что-то понять, живущий, ищущий; а значит - живой.